Крепкое телосложение от неандертальцев: кому именно оно досталось

В зале один накачивается быстрее другого при одинаковой программе. Обычно это списывают на «генетику» и на этом останавливаются. Тела и правда очень разные, а внятного ответа на вопрос «почему» обычно не находится. Летом 2026 года у этой расплывчатой фразы появился куда более конкретный адрес. Не гены вообще, а один-единственный ген, доставшийся части живущих сегодня людей от неандертальцев. Расхожий образ «неандертальцы все были силачами, а сапиенсы нет» эта работа не подтверждает. Она про один рецептор, который у некоторых людей сегодня работает немного иначе. И эту разницу теперь получилось измерить: в клетке и на живом теле.

Рецептор, который слушает гормон роста внимательнее

Представим ключ и замок. Гормон роста работает как ключ, а рецептор на поверхности клетки — как замок, который его узнаёт и запускает команду расти. У большинства современных людей этот замок устроен одинаково. У неандертальцев он был немного другим: в белке-рецепторе отличалась всего пара мест из нескольких сотен аминокислот.

У рецептора гормона роста и в норме есть чёткая задача: получив сигнал, он запускает в клетке выработку инсулиноподобного фактора роста, а уже тот подстёгивает рост мышц и костей. Чем внимательнее замок реагирует на ключ, тем сильнее команда расти.

Разницу проверили руками, не только по геному. Работу возглавили Филипп Канис из Института эволюционной антропологии Общества Макса Планка в Лейпциге и Хуго Зеберг из Каролинского института в Стокгольме. Вместе с коллегами они вырастили в лаборатории клетки с обеими версиями рецептора и подействовали на них гормоном роста. Клетки с неандертальским вариантом выросли на 40% сильнее, чем клетки с обычным современным рецептором. Из двух отличий в последовательности рецептора почти весь эффект дало только одно.

Сработало это не при любой стимуляции. Рецептор заметнее реагировал именно на гормон роста из гипофиза, тот самый, что запускает ростовые скачки у детей и подростков. На плацентарный гормон роста, который действует во время беременности, разница почти не сказывалась. Это лабораторный опыт на клеточной культуре, не на живом организме. Чашка Петри не гарантирует такую же разницу в мышцах у реального человека. Проверить это можно только на людях.

Миллион историй и вопрос причинности

Современные люди получили неандертальский вариант рецептора через скрещивание около 47 000 лет назад. Генетики называют такое наследование интрогрессией: обрывок чужого генома, попавший при скрещивании двух видов, остаётся у потомков и дальше передаётся как свой, по обычным правилам наследственности. Авторы подняли данные больше миллиона взрослых из нескольких биобанков, где вместе с геномом хранятся рост, вес и состав тела, и сравнили носителей варианта с остальными. Такой размер выборки нужен, чтобы разглядеть небольшую, но настоящую разницу на фоне обычного разброса роста и веса между людьми.

Это сопоставление на живых людях: у кого есть вариант, у того в среднем чуть больше мышц. Такой результат мог оказаться совпадением. Но он совпал по направлению с лабораторным опытом, а вместе клеточный эксперимент и данные тела говорят убедительнее, чем каждый из них по отдельности. Канис формулирует это просто: «Клетки в лаборатории реагировали сильнее, и данные больше миллиона человек показали признаки того же эффекта в теле».

Взрослые носители весили в среднем на 270 граммов больше именно за счёт мышечной массы, не жировой. Тем, кому вариант достался от обоих родителей, разница складывается примерно вдвое. У детей до начала полового созревания такой разницы не находят: судя по всему, эффект включается позже, вместе со скачком роста в пубертате.

Достался не всем и не поровну

Скрещивание с неандертальцами шло за пределами Африки. Поэтому у народов южнее Сахары неандертальской ДНК почти нет, а у всех остальных современных людей в геноме есть заметный, но небольшой её кусочек, и у разных людей это разные фрагменты. Вариант рецептора гормона роста не исключение из этого правила: он тоже достался не всем, кто вообще несёт неандертальское наследство.

Среди части населения Южной и Восточной Азии его носит почти каждый четвёртый человек, до 24%. Среди европейцев вариант встречается заметно реже, примерно у одного из двухсот, около 0,5%. Какой именно фрагмент генома уцелел в конкретной популяции, решает история смешения и случайный дрейф, а не отбор именно этого варианта.

Если вы читаете этот текст и никогда не проверяли свой геном, шансы застать у себя этот вариант зависят прежде всего от того, откуда родом ваши предки.

Что этот ген не объясняет

У носителей варианта заодно чуть короче задняя часть нижней челюсти и короче корни зубов: тот же рецептор управляет ростом не только мышц, но и костей лица. Один ген отвечает сразу за несколько внешне не связанных признаков, и это обычное дело для генетики роста. Сами авторы называют находку лишь одним из многих генетических факторов, влияющих на рост и телосложение человека, а вовсе не единственным.

Зеберг сам очерчивает границу находки: «Он не объясняет неандертальское телосложение сам по себе и точно не определяет внешность человека целиком». Соавтор Мириам Берреитер, которая занимается кроссфитом, добавляет вывод попроще: «Даже неандертальский рецептор гормона роста не заменит тренировки».

Крепкое телосложение неандертальцев видно по костным останкам давно: массивные места прикрепления мышц, тяжёлые надбровные дуги. Это средняя черта вида за десятки тысяч лет, а не портрет каждого конкретного неандертальца: телосложение наверняка отличалось от особи к особи, как и у людей сегодня. Один рецептор из тысяч генов эту среднюю черту не объясняет.

Ген объясняет вещь куда скромнее целого телосложения: почему у части живущих сегодня людей, без всякой связи с тренировками, чуть больше мышц, чем у соседа по залу. Часть этого ответа, как выясняется, старше вида Homo sapiens.